Взяли один древний городок. Сдали. Опять что-то взяли, его же вроде, только уж ночью. Не узнать городишко. Побит, искрошен, весь в дыму. Опять нас в поле боя вытеснили, в село иль местечко какое. Мины на исходе. Патронов по счету. Голова кругом. А тут метель! Ми-и-ила-а-ай! Скажу кому не поверят. В апреле на Украине трава зелена, цветки по солнцепеку пошли - и метель! Да что метель! Светопреставленье! Видно, и впрямь люди бога прогневали. Хаты до застрех занесло. С ног валит. А мы бьемся. Немец технику всю в сугробах кинул и на нас толпою. Дело дошло до того, что рубили его на огневых позициях лопатами, топорами. Я как сейчас помню: небо пояснело, на минуты прояснело, клок появился, солнце как очумелое откуль-то в дыру вырвалось, или уж опять же всевышний его выслобонил - полюбуйтесь, дескать, чады мои или исчадья, что творите! А весь косогор по спуску к Оринину - вот и местечка названье вспомнилось! - весь он будто в черной осетровой икре. По черному-то, по снегу белу плывущему, в упор, прямой наводкой лупят и малые и большие калибры. Гаубицы-полуторасотки как жахнут осколочным - сразу в черном дыра. Брызги вверх, клочья, лохмотья. И тут же дыра, будто воронка на бурной весенней реке, в пороге, закружится, завьется и сором заполнится. Людским сором! О господи! Я по сию пору как во сне это увижу, так и проснусь. А попервости вскакивал и орал. Один раз на пече спал, как подброшусь да как башкой об потолок треснусь - огонь из глаз! Вот ты не смеешься, потому что на своей шкуре все такое испытал. А внучка моя да и какой иной молодняк - станешь рассказывать - ржут. Имя это все вроде как комедия. Не приведи господи никому такой комедии! Я, покуль внучки не было, как-то не так все об мире и войне переживал. А теперь вот газету сквозь прошерстю, радио послушаю, от телевизору не отрываюсь, когда про международную обстановку говорят, - и одна у меня дума: неужто опять? Неужто детей побьют да обездолят, и мою Клавочку тоже?..